- Сейчас ты этого рисовать не будешь, - холодно заявила она, отбирая у меня карандаши и краски.

- Почему? - в полном отчаянии спросила я.

- Потому! - был обычный ответ.

Вазочку с настурцией тетка унесла и поставила на место, а краски спрятала так, что я потом их не могла отыскать, а ведь они были мною честно заработаны и не стоили тетке ни гроша. Подруга отдала мне уже начатые краски за то, что я решала для нее задачки по математике.

Было мне в ту пору одиннадцать лет. Запрещение нарисовать настурцию я восприняла как удар кинжалом в самое сердце. В тот день мне было так тяжело, что я даже плакать не могла. Схватив какую-то книгу, я забилась в угол в той же комнате, где тетка смотрела телевизор - мне запрещалось находиться в комнате одной, и пыталась углубиться в чтение. Постепенно я увлеклась содержанием. Помню, это оказалась "Аня с Зеленого Холма". Я уже не видела тетки не слышала телевизор. И тут тетка вырвала книгу у меня из рук.

- Сейчас ты это читать не будешь! - холодно заявила она.

Это было так обидно, что я отважилась на своего рода протест, спросив:

- А что же мне делать?

- Сшивать тряпки! - был жестокий ответ.

Тогда я еще не понимала, насколько тетка скупа, и считала, что мы и в самом деле очень бедные. Я покорно штопала расползающиеся в руках полотенца, чистила разваливающиеся туфли, а из тряпок сшивала посудные полотенца. Остаток столь памятного для меня дня с настурцией я провела, сшивая упомянутые посудные полотенца.

В годы моего сиротского детства больше всего я страдала из-за невозможности побыть одной. Я очень любила сидеть в комнате одна, но такое счастье мне выпадало крайне редко - когда тетка была занята в ванной или когда приходили гости.