Было мне в ту пору одиннадцать лет. Запрещение нарисовать настурцию я восприняла, как удар кинжалом в самое сердце. В тот день мне было так тяжело, что я даже плакать не могла. Схватив какую-то книгу, я забилась в угол в той же комнате, где тетка смотрела телевизор – мне запрещалось находиться в комнате одной, и пыталась углубиться в чтение. Постепенно я увлеклась содержанием. Помню, это оказалась «Аня с Зеленого Холма». Я уже не видела тетки, не слышала телевизор. И тут тетка вырвала книгу у меня из рук.

– Сейчас ты это читать не будешь! – холодно заявила она.

Это было так обидно, что я отважилась на своего рода протест, спросив:

– А что же мне делать?

– Сшивать тряпки! – был жестокий ответ.

Тогда я еще не понимала, насколько тетка скупа, и считала, что мы и в самом деле очень бедные. Я покорно штопала расползающиеся в руках полотенца, чистила разваливающиеся туфли, а из тряпок сшивала посудные полотенца. Остаток столь памятного для меня дня с настурцией я провела, сшивая упомянутые посудные полотенца.

В годы моего сиротского детства больше всего я страдала из-за невозможности побыть одной. Я очень любила сидеть в комнате одна, но такое счастье мне выпадало крайне редко – когда тетка была занята в ванной или когда приходили гости. Приходили же они очень редко, но когда появлялись, меня выгоняли в спальню и позволяли закрыть дверь. Это были лучшие часы моей жизни! И тут уже не имело значения, чем я занимаюсь. Я могла сшивать надоевшие тряпки или просто сидеть неподвижно, уставившись в стену, – неважно, главное, я не чувствовала на себе ненавидящего взгляда тетки, не слышала ее тяжелого дыхания, не чувствовала исходящего от нее смрада.

От тетки очень дурно пахло. Она не любила мыться и годами не меняла одежды, так что вся пропиталась застарелой вонью грязного тела и никогда не стиранной одежды. С этой вонью я не могла свыкнуться, поэтому необходимость постоянно находиться в одном с ней помещении была для меня настоящим мучением. Из дому я выходила только вместе с ней.