— Кто вы такой? — спросил наконец кюре. — Каким образом вы…

— Комиссар Мегрэ из уголовной полиции.

Комиссар внимательно оглядел священника. На вид ему было лет тридцать пять. Но его правильное, точеное лицо дышало такой суровостью, что он походил на неистовых монахов средневековья.

Он явно был потрясен до глубины души и срывающимся голосом спросил:

— Вы хотите сказать, что…

Графиню не решались раздеть. Поднесли зеркальце к губам — дыхания не было. Пытались прослушать биение сердца — оно не билось.

— По-моему, ран на ней нет, — только и сказал Мегрэ.

Он огляделся: убранство ризницы ничуть не изменилось за тридцать лет. Все было как прежде: там же стояли сосуды для вина и святой воды, которыми пользуются во время литургии; на прежних местах висели приготовленные к следующей службе риза священника, сутана и стихарь служки.

В тусклом утреннем свете, лившемся в стрельчатое окно, огонек керосиновой лампы совсем померк.

В ризнице было холодно и в то же время нестерпимо душно. Священник терзался страшными предчувствиями.

Ситуация выглядела поистине драматичной. Мегрэ не сразу сообразил, в чем дело. Но воспоминания детства по-прежнему всплывали из глубин его памяти, подобно пузырькам воздуха, пробивающимся сквозь толщу воды.

«…Церковь, в которой совершено преступление, должна быть заново освящена епископом…»

Но как же могло совершиться преступление? Никто не стрелял. Никто не подходил к графине. Пока длилась служба, Мегрэ буквально не спускал с нее глаз.

Ни капли крови, никаких ран.

— Вторая месса начинается в семь, не так ли?

Заслышав тяжелую поступь врача, эдакого здоровяка сангвинической комплекции, и Мегрэ и священник почувствовали некоторое облегчение. А тот, поддавшись царившей в ризнице тревожной атмосфере, взволнованно переводил глаза с комиссара на кюре.

— Она мертва? — спросил он.

Он не колеблясь расстегнул корсаж. Кюре отвернулся. По церкви кто-то протопал. Потом послышался звук колокола. Звон призывал прихожан ко второй мессе.