- Эх, Шеремет, Шеремет!.. - вздохнул Василий и пошел назад в терема, распоряжаясь Тютчеву: - Приглянь, как их разместить. В монастырь бы их на постой, да нехристи. Видно, уж тут приветим.

- Челяди с ними много.

- А челядь на гостиный двор спровадь.

Ободренный благорасположением Василия Дмитриевича, Шеремет не отставал и сказал Тютчеву:

- Как ехали, царица поговаривала: будь, мол, хан этот Тимур не столь далеко, Тохтамыш искал бы его помощи против Едигея, а как ныне Тимур в далеком походе, Тохтамышу не на кого, кроме Москвы, опереться; кроме негде любви искать.

Василий ответил за Тютчева:

- Да уж... наша любовь накрепко при нем.

Тютчев улыбнулся, но Шеремет от души поддержал:

- Воистину, государь, воистину!

Тютчев, стесняясь, что Василий не отсылает Шеремета прочь, сам решился:

- Глянь, Афанасий, как их устраивают. Гости ведь. Не обидели б чем невзначай.

Едва Шеремет отстал, Василий спросил Тютчева:

- Что там у них, в Орде, нынче?

- В Тохтамышевом обозе и мои люди прибыли, да ведь не поспел расспросить: не мог сразу отозвать их от обоза.

- Тимур этот нынче в походе. Далеко пошел. Надо б позорчей вглядеться, каковы там дела, ведь они с тылу у Орды, от них Орда либо крепче, либо слабже.

- Там мои люди сидят, шлют вести при случаях.

- Каковы люди-то?

- Люди ремесленные, торговые. Есть и в Гургене, и в Букаре, и в самом ихнем Сумарканте. А передают через Гурген: там наши торгуют.

- О войне, о походе, обо всяком этаком вестей у нас довольно. А вот чему они учены, в чем ихняя душа, этого не ведаем. Чего ради народ воинствует?

- Ради чего? Хан небось заради добыч, а народ заради послушания.

- Не то, не про то говоришь. Народ виден, когда созидает, а не когда рушит. В чем их созидание?

- Таких вестей нам не шлют.