1937 год, Одесса. Отца взяли по дороге с консервного завода (он работал там бактериологом) домой. Я держал на руках 6-месячную сестру, а следователь внимательно просматривал пеленки в детской коляске. Несколько ночей по очереди с матерью я стоял на Преображенской, наискосок а памятника Воронцову. Отсюда под покровом темноты перевозили арестованных в тюрь му. Их сажали в открытые грузовики, и нужно было успет] на ходу забросить отцу пол тора килограмма сала. Сотни людей молча стояли здесь ожидании на зимнем морском ветру.
Отца обвинили по четырем статьям, но вскоре отпустили потому что из-за арестов работников бактериологических служб встали все консервные заводы юга страны.
Осенью 43-го после долгих настоятельных просьб меня направили наконец в снайперы) скую школу. Стояли мы на границе с Ираном, под Aшхабадом. Здесь, по Гауданскому шоссе, проходил Больше пороховой путь. Откуда-то из Южной Африки морем, a потом через весь Иран шли сюда день и ночь, чтобы попасть на артиллерийские заводы Урала и Сибири, колонны "доджей" и "студебеккеров" с английским порохом. Бывало, в сутки приходило 3-4 колонны по 400-500 машин в каждой, а нас, снайперов, задействовали в конвоях и особых мероприятиях, которые нынче именуются зачистками.
* * *
Несмотря на то, что в 37-м году моему отцу пришлось почувствовать запах тюремных нар, он оставался преданным революции человеком. Ну а к призыву "Будь готов к труду и обороне!" я, как все мое поколение, относился с полной пионерской одержимостью. Ни разу не покидала она меня и в войну, какие бы испытания духа и тела ни выпадали на нашу долю.