- Бумага пахнет?

- Да, пахнет.

Это было глупо. Ведь Анри Валюбер прекрасно знал, что невозможно отличить по запаху один обрывок старой бумаги от другого. Он раздраженно оттолкнул от себя набросок. Тогда в чем же дело? Почему он взволнован? Сейчас не время думать о Риме. Совсем не время. До чего было жарко в те далекие дни в Ватиканке, когда он, словно одержимый, выискивал рисунки эпохи барокко, как шелестели в тишине переворачиваемые листы бумаги. Осталось ли еще хоть что-то от его прежней одержимости? Нет, ничего. Он руководил четырьмя издательствами, выпускавшими книги по искусству, ворочал большими деньгами, к нему обращались за советом, а прежде чем обратиться, просили извинить за беспокойство, его собственный сын робел в его присутствии, даже Лаура не решалась перебить его за разговором. А ведь когда они познакомились, Лаура запросто перебивала его, даже не замечая этого.

Но все изменилось. С тех пор прошло восемнадцать лет, и теперь даже Микеланджело навевал на него грусть. Анри Валюбер терпеть не мог воспоминаний. Зачем этот тип сунул ему под нос вонючий лист бумаги? И почему он до сих пор такой сноб, что ему доставляет удовольствие говорить «Ватиканка», точно речь идет о его бывшей подружке, вместо того, чтобы, как все люди, уважительно сказать «Ватиканская библиотека»? И зачем Лаура почти каждый месяц ездит в Рим? Неужели ей необходимо так часто навещать родителей, живущих вялой, однообразной жизнью вдали от столицы?

Ему даже не захотелось присвоить находку этого типа, хотя это было бы проще простого. Пускай оставляет себе свое бедро Микеланджело, ему не жалко.

- С другой стороны - продолжал он, - у него может быть и вполне легальное происхождение - из какого-нибудь захудалого итальянского собрания. Что можно сказать о тех двоих, которые вам его предложили?

- Люди как люди. Сказали, что купили этот набросок в Турине у частного лица.