Иногда у Кармайкла возникало ощущение, что эта низкопробность города беспокоит его гораздо больше, чем вполне конкретное живущее тут зло. Со злом, если не отступать от собственных нравственных принципов, еще можно бороться, но низкопробность обтекает тебя со всех сторон, заползает в душу, и ты сам этого даже не замечаешь. Кармайкл продолжал надеяться, что за время его пребывания в Лос-Анджелесе с ним этого не произойдет. Раньше он жил в Долине, и, говоря «Долина», он всегда имел в виду огромную долину Сан-Хоакин за Бейкерсфилдом, а не маленькую захламленную долину Сан-Фернандо близ Лос-Анджелеса. Но в Лос-Анджелесе жила Синди, она любила этот город, а он любил Синди и ради нее уже семь лет жил среди пышных зеленых аллей Лаурел-Каньон. Каждый октябрь – уже семь лет подряд – он занимался тем, что поднимал в воздух самолет и сбрасывал на ежегодные лесные пожары химический пламегаситель, чтобы спасти жителей Лос-Анджелеса от последствий их же идиотской беспечности.

Короче, Кармайкл считал, что к своим обязанностям нужно относиться серьезно.

Он набрал домашний номер, но после семи гудков повесил трубку. Затем попробовал номер небольшой студии, где Синди мастерила свои ювелирные изделия, но там тоже никто не отозвался, а звонить на выставку было еще рано. Его немного беспокоило, что не удалось поговорить с женой после трехдневного отсутствия. И скорее всего, теперь у него не будет такой возможности еще часов восемь-десять. Но тут уж ничего не поделаешь.

Едва взлетев, Кармайкл заметил пожар не очень далеко на северо-западе колонну жирного, черного дыма, поднимавшегося на фоне бледного неба. А через несколько минут, когда он выбрался из самолета на взлетную полосу Ван-Найс, его буквально окатило волной жара. В Бербанке было градусов 85 чертовски жарко для девяти утра, – а здесь, пожалуй, перевалило за сто.

Сюда уже доносился отдаленный рев пламени, треск горящего кустарника и странный свистящий звук, возникающий, когда вдруг вспыхивает сухая трава.