Когда же я поворачивался и глядел, как тысячи скальных обломков темной колонной взлетали ввысь среди вихрей белого пара (заслоняя солнце, он приобретал беловатый, зловеще тусклый оттенок), я пронзительно ощущал груз одиночества. Буйство природы всегда подавляет своей мощью, рядом с ним наше существование обретает истинный масштаб, оказывается до крайности уязвимым и хрупким. Вот почему я с таким облегчением откидывался на левый бок, вид бурого, покрытого грязью и усыпанного камнями склона, над которым колыхалась пепельная завеса, действовал успокаивающе. Налицо были признаки жизни - столь же уязвимой, как и моя, но живой жизни четыре ярких пятна, прижавшихся друг к другу на небольшом удалении. Ярко-желтый резиновый плащ принадлежал Аллегру, а красная куртка, кажется, Марселю Бофу. В чем были остальные, вылетело из головы.

Камень стукнул меня в колено, и я дернулся от боли. Как ни странно, это был первый ощутимый удар за четыре минуты. Все предыдущие оказались не сильнее тех, что я привык "ловить", занимаясь в юности боксом. Но колено! Я согнул и разогнул ногу: действует. Пощупал колено сквозь коросту грязи, облепившую комбинезон: больно, но перелома, похоже, нет.

- Какая разница, сломано колено или нет? Конечный результат все равно один...

Теперь я громко разговаривал сам с собой!

- Не смей говорить вслух, - одернул я себя. И добавил: - Лучше наблюдай за извержением!

Хорошо помню, как в черные годы оккупации я боялся, что не сумею до конца оправдать надежд товарищей. Всех нас, участвовавших в Сопротивлении, мучил вопрос: а как ты поведешь себя под пыткой? Мы знали, как следовало себя вести в подобных случаях, но не знали, хватит ли у нас на это сил. Мне казалось, что физическую боль я смогу вынести, но кто знает? Здесь все было гораздо проще, в перспективе - пара ушибов, а затем смерть. Хорошо бы, чтоб сразу, без мучений.

Меня даже удивило, с каким равнодушием я ждал наступления неизбежного конца.