- Какого черта он приплел мою жену? - заревел Беттлз в ответ на дружескую попытку успокоить его. - Это было ни к чему! - заявил он решительно. - Это было ни к чему! - повторял он, шагая взад и вперед в ожидании Лона Мак-Фэйна.
А Лон Мак-Фэйн с пылающим лицом все говорил и говорил: он открыто восстал против церкви.
- Если так, отец мой, - кричал он священнику, - если так, то я с легким сердцем завернусь в огненные одеяла и улягусь на ложе из горящих углей! Никто тогда не посмеет сказать, что Лона Мак-Фэйна обвинили во лжи, а он проглотил обиду, не шевельнув пальцем! И не надо мне вашего благословения! Пусть моя жизнь была беспорядочной, но сердцем я всегда знал, что хорошо и что плохо.
- Лон, но ведь это не сердце, - прервал его отец Рубо. - Это гордыня толкает тебя на убийство ближнего.
- Эх вы, французы! - ответил Лон. И затем, повернувшись, чтобы уйти, он спросил: - Скажите, если мне не повезет, вы отслужите по мне панихиду?
Но священник только улыбнулся в ответ и зашагал в своих мокасинах по снежному простору уснувшей реки. К проруби вела утоптанная тропинка шириной в санный след, не более шестнадцати дюймов. По обеим сторонам ее лежал глубокий мягкий снег. Молчаливая вереница людей двигалась по тропинке; шагающий с ними священник в своем черном облачении придавал процессии какой-то похоронный вид. Был теплый для Сороковой Мили зимний день; свинцовое небо низко нависло над землей, а ртуть термометра показывала необычные для этого времени года двадцать градусов ниже нуля. Но это тепло не радовало. Ветра не было, угрюмые, неподвижно висящие облака предвещали снегопад, а равнодушная земля, скованная зимним сном, застыла в спокойном ожидании.