Я был боксер, валил иных, но никогда не бил больных; а он схватил меня за шкирку, поднес кулак под носопырку и — блямс!.. С тех пор мой нос — тупой. Сему способствовал запой дисциплинарного состава. Начальство не имело права меня к больному подпускать без ПЕСТУНА — да где ж сыскать? Уполз в ближайшую канаву портвейном горло полоскать… Дееспособных санитаров там, в буйном, было два всего: «Пестун» Василий Сухопаров и Николай Несдоброво, два уголовничка-садиста. Работали со вкусом, чисто, но если брали на хомут, еще не получив зарплаты, то мог случиться и капут. Из наблюдательной палаты и Николая черт унес: его в тот день пробрал понос… Так путь к народному здоровью я окропил своею кровью и оттого столь тупонос. Что этот бедный параноик во мне просек?.. Не до гипноза мне было, я дрожал, как бобик. А в нем барахталась заноза души — она в его мозгу вращалась в замкнутом кругу ворсистых мысленных цепочек… Российская шизофрения имеет характерный почерк: как будто небо накренили, и сам Господь строчит донос себе на собственное имя и черту задает вопрос — с какой балды Ильич Владимир, садист, в порядке извращения, у жертвы попросил прощения?.. Он древен как язык угроз, он жил и в Иерусалиме, и во втором, и в третьем Риме, он врос в московский наш мороз — тот злой наследственный гипноз, владевший предками моими и мною в детстве — миф-ублюдок, смешавший истину и вздор в кровавом трансе — красный вор, скрестивший веру и желудок попам и ксендзам на позор… А в жизни личной предрассудок — сильнейший наш гипнотизер, но это понял я позднее, хлебнувши славы полным ртом… Тот пациент мне стал роднее родного брата, он потом меня признал, дал имя «Спасик» — а я его благодарил за то, что он мне подарил восторг врачебной ипостаси…