- Ловко, молодец, как раз угодил, - одобряет Хомутов вестового. - Вот какова у нас почта, на стрелах любовные цидулочки из моровой комиссии получаем, - улыбаясь, обращается он к приезжим.

- О! Дас ист цу шрекклих! - не вытерпливает немец.

- Ну, шрекклих не шрекклих, господин полковник, а скучно.

Один из казаков, сопровождавших Хомутова, соскакивает с коня и, подняв стрелу с привязанным к ней пакетом, подает ее офицеру...

- По секрету, ого! - читает Хомутов надпись на пакете.

Вестовой, что привез пакет, снова машет шапкой из-за рогаток.

- Ваше благородие! Ваше благородие! - кричит он в рупор из своих ладоней.

- Что тебе, Гаврилыч?

- Квиток, ваше благородие!

- Какой там квиток?

- Квиток... расписочку, значит, что получил лепорт.

- Ладно, подожди! - потом, обратясь к фон Шталю, прибавил: - Ведь у нас и расписку ему выдать не иначе можно, как через карантен. Сначала ее напиши, да высуши, да в уксус омочи, да там ее через огонь окурят, тогда и бросай на стреле на тот бок... Беда! А то она, проклятая, может, на клочке бумаги сидит, либо в чернильницу забралась, либо на конце пера угнездилась, ну, без карантену да без окуриванья огнем и нельзя ничего посылать на тот бок... Перекинешь и ее анафемскую на стреле... Вот дожили.

Повозки остановились у ворот карантина. Ух, это точно кладбище для живых...

III. КАРАНТИН. БЕГСТВО ЗАБРОДИ

Карантинные здания состояли из трех рядов низеньких, длинных, отгороженных одна от другой деревянных казарм, при одном взгляде на которые у приехавших сжалось сердце.

Собственно карантинные лазареты расположены были по краям этого живого кладбища. Это были длинные, очень длинные параллелограммы, с своей стороны разбитые на маленькие, в несколько сажен параллелограммики, в которых вмещались маленькие дворики с крохотными, на одной стороне крытыми навесниками и такими же крохотными в два крохотных окошечка домиками, находившимися в общей связи и под одною тесовою крышею со всеми прочими крохотными домиками общего, большого, сильно удлиненного лазаретного параллелограмма.