Вернее, она уже неделю как перекопана, но Розовская ходит пешком и для нее это роли не играет. Она не сообразила, что на машине там не пробраться. Пришлось заезжать с другой стороны, а потом разворачиваться в очень неудобном месте. Я смотрела в заднее стекло и давала советы. Поэтому я знаю, что возле дома не было случайных прохожих, компаний, никто не выгуливал собаку и не валялся мертвецки пьяным. Более того, на протяжении квартала не было ни души – ни в ту, ни в другую сторону. Но когда мы не смогли развернуться нормально, Сотникова решила заехать в подворотню и совершить разворот оттуда. Я доходчиво говорю?

– Вполне, – видно, он не заметил шпильки.

– Я смотрела в глубину подворотни, чтобы не задеть о стены и не раздавить какого-нибудь кота. А в ту подворотню выходит еще две двери – одну прорубил кооператив, она ведет в подвал, а другая – на лестницу, по которой можно подняться на третий этаж к Розовской. На эту же лестницу можно попасть и из парадного, прямо с улицы, это куда проще. Не рискуешь стукнуться лбом. Дверь так неудачно сделана, что выходишь в парадное как раз под лестницей, ступеньки прямо нависают над косяком. Естественно, там всегда темно, даже когда на лестнице горит свет, – а горит он обычно на втором этаже и на третьем, этого хватает, чтобы внизу не споткнуться.

– Это что, тоже имеет отношение к делу? – скривился он.

– К сожалению, имеет.

Мне часто приходится качать права. Когда внушаешь директору клуба, что нужно починить форточку, иначе без кислорода на тренировке возможны обмороки, или когда объясняешь какую-нибудь закавыку бухгалтеру, нужно говорить мягко и спокойно, как с неразумным дитем, и не пытаться разнообразить свое выступление, а просто повторять одно и то же несколько раз в лаконичной форме – если не поймут, то хотя бы запомнят. Поэтому со мной лучше не связываться.

– Ну так вот, – я начала описывать свое торчание на заднем сиденье «Москвича» в третий раз. – Я сидела сзади и внимательно смотрела, как бы не повредить машину или, не дай Бог, человека.