Но тут Демидова охватила тревога.

"Сухая ложка рот дерет. А вдруг, не видя для себя выгоды, он откажет в своем заступничестве! Что тогда? - опасливо подумал он. - Эх, была не была", - решил он.

Только канцлер окончил читать просьбу, как Прокофий Акинфиевич пал на колени и протянул к нему руки.

- Погибаю! - возопил он. - Спасите, ваша светлость!.. Видит бог, по спасении моем не токмо молитвами возблагодарю...

Он не договорил - граф положил холеную руку на плечо просителя и сказал:

- Что ты, Демидов! Душой сочувствую тебе, обижен весьма ты! Сколь смогу и в моей власти будет, выручу! О сем деле доложу преславной государыне нашей Елизавете Петровне.

Вельможа вздохнул, с минуту глубокомысленно помолчал.

- Ах, Демидыч, жаль мне тебя! - задушевно, казалось, с большим сочувствием вымолвил он. - Надо, надо помочь...

- Ваша светлость! - от радости прослезился Демидов. - Век не забуду вашего внимания!

Вельможа ласково улыбнулся.

- Не бойся, Демидыч, - успокоил он гостя. - Вот увидишь, все переменится к лучшему. - Вице-канцлер устало прикрыл ладонью глаза и затих...

Граф Михаил Илларионович сдержал свое слово: через несколько дней Демидова позвали во дворец. Получив радостную весть, он галопом бегал по горницам, кукарекал, хватал за носы холопов и кричал на все хоромы:

- Годи, ленивцы, скоро я вас заставлю пятки лизать! К государыне-матушке зван: я вам всем и Никитушке-братцу покажу, кто такой Прокофий Демидов!..

Слуги заложили лучшую карету, впрягли добрых рысистых коней. На запятки взобрались гайдуки в синих ливреях. Впереди побежали скороходы. Стояло солнечное утро; над Невой, над городом нежно голубело небо. В прозрачном морозном воздухе звонко разносились окрики скороходов, бежавших впереди кареты:

- Пади! Пади!