"Эк, и жадина же, в могилу скоро, прости господи, а все не угомонится!" - сморщился заводчик.

Блеснув на золотом листопаде, луч солнца погас. Было далеко за полдень.

- Ну пора, старуха. Покончили, рассчитались. Уходи! - натешившись, заторопил ее Демидов.

Она еще раз бережно пересчитала золото, крепко увязала его в платочек, но не уходила, чего-то выжидала...

- Ты чего же? - удивленно посмотрел на нее Прокофий. - Аль забыла что, иль недовольна?

- Что ты, батюшка, уж как и довольна, как и довольна. Спасибо, кормилец!

- Тогда что же?

Цепким взором старуха окинула горки медных семишников и вдруг робко попросила:

- Дозволь, батюшка, их заодно... Все равно тебе-то ими некогда заниматься. Отдай, касатик!

- Да ты что ж, сдурела, старая? Ведь это денежки, а денежки счет любят!

Бабка кинулась хозяину в ноги.

- Милый ты мой, осчастливь старую! - Она залилась горькими слезами, словно потеряла дорогое...

Прокофий неожиданно для себя снова зажегся озорством.

- Слушай, матушка, так и быть, пусть по-твоему! - сказал он вдруг. Только уговор такой: унесешь сама до вечера все семишники - твои, не унесешь - пиши пропало. Все заберу, и золото! Идет, что ли?

На своем веку ростовщица немало повидала денег: и золотых, и серебряных, и медных. Понимала она, какой непосильный груз предстоит ей перетащить на своих костлявых плечах, но жадность старухи оказалась сильнее благоразумия. Она торопливо извлекла из угла пыльный мешок и стала сгребать семишники. Демидов с любопытством наблюдал за старой. "Откуда только взялось такое проворство?" - думал он.

А старуха торопилась. Насыпав мешок, дрожа от натуги, она вскинула его на плечи и поплелась к воротам...

Шла шатаясь, тяжелый мешок из стороны в сторону бросал ее щуплое, сухое тело. Из окон, из дверей выглядывали любопытные холопы: "Что только еще надумал наш чудак?"