- Пустите! Пустите! Я первый приполз...

Никита Демидов оглянулся: хожалый и телохранители стояли подле.

- Мосолов! - позвал заводчик приказчика.

- Тут я, сударь! - поклонился Иван Перфильевич.

- Следи отсюда и будь на страже. Знак дам! - многозначительно сказал хозяин.

Прокофий ожил: чуяло сердце - великую потеху затеял дядя. "Обошел старый выдумкой!" Взгляд его упал на Мосолова. Приказчик недовольно повел плечами; лицо его было строго и зло.

- Ты что? - обратился к нему заводчик.

- Боюсь, шибко боюсь, Прокофий Акинфиевич, - торопливо прошептал он. Как бы беды не вышло.

Хозяин встрепенулся, горделиво вскинул голову:

- Никогда! Кто нам судья? Мы тут боги и цари, нам и судить! - сказал он вызывающе. - Давайте, дядюшка!..

Паралитик передал ковш племяннику. Подойдя к бочонку, Прокофий ковшом загреб серебро и опрокинул его обратно...

Протяжный стон пронесся по площади. Голодные глаза впились в сверкающую струю.

- Нам! Нам! - закричали все разом.

- Дай! Дай! - потянулись руки.

Но Демидов томил, дразнил звоном металла, блеском его. Он разжигал жадность людей. Старый паралитик одобрительно кивал утиной головкой.

- Потоми, потерзай эту погань! - шептал он.

- Батюшка, батюшка, осчастливь! - кричали нищеброды.

- Ишь ты! - ехидно усмехнулся Никита. - Не робили, а просят!

- Пощади, пожалей, родимый! Имей сердце! - вопили калеки.

Оборотясь к племяннику, Никита крикнул:

- А ну, Прокофий, сыпани в них!..

Тот, как сеятель, взмахнул наполненным ковшом: серебряные полтинники и рублевики, звеня, подпрыгивая, раскатились среди людей. Давя и топча друг друга, забыв о ранах и своих увечьях, убогие и калеки, старушонки, пропахшие ладаном, и убивающие плоть и соблазны юродивые - все, все бросились за сребрениками...