5 декабря Николаева начали расспрашивать о визите в… латвийское консульство. Из протокола допроса: «Это было за несколько дней до проведения опытной газовой атаки в городе. В справочном бюро я получил номер телефона и адрес консульства» (настораживающая деталь: генеральное консульство Латвии находилось неподалёку от германского — на той же улице Герцена, в доме 53). Объяснил же Николаев следователям свое необычное желание следующим образом: мол, консулу сказал, что «должен получить наследство… являюсь латышом, говорил на ломаном русском языке».

Только 6 декабря Николаева все же начали расспрашивать об ином, более реальном посещении иностранного представительства: «— Когда вы обратились в германское консульство? — Это было спустя несколько дней после посещения латвийского консульства. В телефонной книжке я установил номер телефона германского консульства и позвонил туда. С консулом мне удалось переговорить лишь после неоднократных звонков. — Какой вы имели разговор с консулом? — Я отрекомендовался консулу украинским писателем, назвал при этом вымышленную фамилию, просил консула связать меня с иностранными журналистами, заявил, что в результате путешествия по Союзу имею разный обозрительный материал, намекнул, что этот материал хочу передать иностранным журналистам для использования в иностранной прессе. На все это консул ответил предложением обратиться в германскую миссию в Москве. Эта попытка связаться с германским консульством, таким образом, закончилась безрезультатно».

Следователи столь простыми, аполитичными объяснениями Николаева не удовлетворились. И Ежов, выступая с заключительным словом на февральско-мартовском Пленуме 1937 г., сказал, затрагивая убийство Кирова: чекисты «на всякий случай страховали себя ещё кое-где и по другой линии, по линии иностранной (выделено мной. — Ю.Ж.), возможно, там что-нибудь выскочит».