- Кому вы угождаете такою жизнью? - спросил он.

- Мы свидетельствуем, что дух наш выше плоти, - отвечал Симон. - Если мы бедствуем в этом мире, то верим, что пожнем плоды в мире будущем.

Центурион пожал плечами.

- Среди наших есть философы - стоики и другие, - которые рассуждают так же. Когда я служил в герульской* когорте Четвертого легиона, мы стояли в самом Риме, и я часто встречался с христианами, но не смог услышать от них ничего такого, чего бы уже не знал раньше - от собственного отца, которого вы в своей заносчивости назвали бы язычником. Да, правда, мы при знаем многих богов, но уже давно никто не принимает этого буквально и всерьез. А наши представления о до блести, долге и достойной жизни те же, что у вас.

______________

* Герулы - кочевое германское племя; герульские воины часто служили наемниками и у своих сородичей-германцев и у римлян.

Симон Мела покачал головой.

- Если у вас нет священных книг, - возразил он, - чем же вы руководитесь на путях к жизни?

- Если ты прочитаешь наших философов, и прежде всего божественного Платона, ты убедишься, что есть и иные вожатаи, способные привести к той же цели. Не попадалась ли тебе случайно книга нашего императора Марка Авралия? Разве не открываешь ты в ней все добродетели, какие только могут быть у человека, - а ведь он ничего не знал о вашей вере. А задумывался ты когда-либо над словами и делами нашего умершего императора Юлиана - я ходил под его командою в свой первый поход, против персов? Можешь ли ты указать мне человека более совершенного?

- Такие речи ни к чему не ведут, - сурово промолвил Симон. - оставим их, довольно! Остерегись, пока еще есть время, и прими истинную веру, ибо конец света близок, и когда он настанет, тем, кто зажмурился перед светом, пощады не будет!

Сказавши так, он снова обернулся к молитвенной скамеечке и распятию, а молодой римлянин в глубокой задумчивости зашагал вниз по склону, сел на коня и поехал к своей отдаленной крепостце Симон провожал его взглядом до тех пор, пока бронзовый шлем центуриона не превратился в светлую бусинку на западном краю великой равнины; ибо это было первое человеческое лицо, которое он видел за весь этот долгий год, и бывали минуты, когда его сердце томилось тоскою по людским голосам и лицам.