Королева обернулась к графу Валуа, которым, переваливаясь, как каплун, шагал по комнате.

- Но за что, дядюшка, за что могли его так злодейски отравить, почему? - допытывалась она, - Разве не делал он людям добро, всем, кому мог? Почему вы всегда стараетесь увидеть людское коварство там, где про являет себя лишь воля господня?

- Зато только вы одна приписываете воле господней деяние, которое скорее следует приписать козням сатаны, - отрезал Карл Валуа.

Большеносый, широкоскулый, румяный, с округлым брюшком, в черном капюшоне с высоким гребнем, сбитым на одно плечо, в черном бархатном кафтане с серебряными застежками, сшитым полтора года назад для похорон родного брата, короля Филиппа Красивого, его высочество Валуа прибыл к королеве прямо из Сен-Дени, где он присутствовал при погребении своего племянника Людовика X. Впрочем, на сей раз при исполнении траурного обряда возникли кое-какие осложнения, ибо впервые с тех пор, как был установлен церемониал королевских похорон, герольды, провозгласив "Король умер!", не смогли добавить: "Да здравствует король!", так как никто не знал, перед кем, перед каким новым властелином следует совершить символические жесты, предусмотренные ритуалом.

- Пустое, вы сломите свой жезл передо мной, - посоветовал Валуа первому камергеру усопшего короля, Матье де Три. - Я старший в семье и лучше других подхожу к этой роли.

Но его единокровный брат, граф д'Эвре, возразил против подобного новшества, догадываясь, что Карл выдвинул этот аргумент с целью добиться регентства.

- Старший в нашей семье, если только вы употребили это слово в его подлинном значении, это вовсе не вы, Карл, - заметил граф д'Эвре. - Как известно, наш дядя Робер Клермонский доводится родным сыном Людовику Святому. Неужели вы забыли, что он еще здравствует?

- Вы сами знаете, что бедняга Робер давно лишился рассудка. Разве можно хоть в чем-то полагаться на эту сумасбродную голову! - возразил Валуа, пожав плечами.