"Да, ты сказал всё это. Именно такты и сделал, ушлый, малодушный пройдоха! И всё же, когда последние следы счастливого оптимизма исчезли с лица этой бедной девушки, когда ты увидел, как она украдкой сунула под свою шаль рукопись, над которой она так честно и терпеливо трудилась ! так она стыдилась её теперь, а ведь так была горда когда-то ! когда ты увидел, как её глаза покидает радость, а вместо неё появляются слезы, когда она ушла такая подавленная, после того, как пришла такая..."

"О, тише! тише! тише! Типун тебе на твой безжалостный язык, да разве все эти мысли не мучали меня достаточно без того, чтобы ты пришёл, и вызвал их снова!"

О эти угрызения совести! Казалось, они выедят самое моё сердце! А этот маленький изверг только уселся, глядя на меня со злорадством и презрением, мирно хихикая. Вскоре он заговорил снова. Каждое предложение было обвинением, и каждое обвинение ! правдой. Каждое высказывание было полно сарказма и насмешки, каждое отчеканенное слово горело, как купорос. Карлик напомнил мне, как я обрушивался на своих детей и наказывал их за провинности, минимальное разбирательство в которых показало бы мне, что их совершили другие, а не они. Он напомнил мне, как я предательски позволил, чтобы моих старых друзей оклеветали в моём присутствии, и был слишком труслив, чтобы сказать слово в их защиту. Он напомнил мне о многих бесчестных вещах, которые я совершил; о многих, которые я добился, чтобы совершили дети или другие люди, не несущие ответственности; о многих, которые я планировал, обдумывал, и страстно желал совершить, и от совершения которых меня удерживал только страх последствий. С изысканной жестокостью он возвращал в моей памяти, одно за другим, несправедливости, обиды и унижения, которые я причинил своим друзьям при их смерти: "которые, быть может, умирали, думая об этих обидах, и горевали из-за них," ! добавил он будто яду на остриё ножа.