Им было очень досадно и совестно, когда они проморгали гапоновское движение. Но тогда весь их политический темперамент уходил на борьбу с меньшевиками. И радость их по поводу состоявшегося провала и ареста меньшевистской группы была чиста и искренна.

— Ничего, пусть посидят в тюрьме, книжки почитают, поучатся.

О Гапоне узнали только 9-го января, когда расстреливали рабочих у Зимнего дворца.

— Гапон? Кто такой Гапон? Почему рабочие пошли за ним? Энгельс сказал, что вооруженная борьба на улицах современного города невозможна.

Однако, решили послать кое-каких агитаторов.

— Хвостизм!

Послали двух мальчиков, а сами принялись за дело: ругать меньшевиков.

Настали красные дни первой русской революции. Перекинулось кровавое пламя по городам и селам, загудели набаты. Загрохотали ружья.

По принципам хвостизма, настала пора выписывать Ленина.

Волновалась молодежь. Ожидала тревожно.

— Сам Ленин! Сам приедет! Ах, дожить бы только! Ах, взглянуть бы только!

Приехал.

Поднял воротник, спрятал нос, пришел на собрание.

Вот он какой!

Рост средний, цвет серый, нос «обыкновенный». Только лоб нехороший: очень выпуклый, упрямый, тяжелый, не вдохновляющий, не ищущий, не творческий — «набитый» лоб.

Стали гадать, что скажет. Ну, и сказал.

Сказал:

— Энгельс говорит, что на улицах современного города невозможно вооруженное выступление.

Сказал. Сказал в то время, когда по всей России несся огненный смерч революции.

Ничего не чувствовал, ничего не предчувствовал. Знал только то, чем был набит, — историю социализма. Так и пошло.

Искренний и честный проповедник великой религии социализма. Но, — увы! — на этого апостола не сошел огненный язык дара Духа Святого, нет у него вдохновения, нет взлета, и нет огня.