Ну что поделаешь, коли я – подонок, неудачник в жизни! Видит бог, я делал все, что мог! Для нее в течение десяти долгих лет я работал, как собака. Вставал по звонку будильника и шел выполнять любую работу. И не роптал, потому что делал я это для Мэй. И вот доработался до того, что не имею права трогать ее в свой день рождения!

– Хотите немного поразвлечься, да? – спросил шофер.

– Так оно и есть, – с горечью ответил я.

Несмотря на то, что сезон еще только начинался, в «Оул Свимминг Хоул» было полно народа: мужчины в дорогих спортивного покроя куртках и в фланелевых брюках, праздные, сверкающие бриллиантами женщины. Почти все они были зажиточными туристами, спасавшимися от снега и холода. Чтобы пить в подобном месте, надо было быть богачом. Здесь выкладывали восемь долларов за порцию спиртного, стоившую у Келли тридцать пять центов.

Один из барменов «Оул Свимминг Хоул» был похож на Шеда Коллинза, с которым мы служили в одном полку. Я его не сразу признал – так он растолстел.

– Джим! Господи! Как я рад тебя видеть!

Ему удалось пожать мне руку и угостить меня виски (за восемь долларов).

– Ну, старик, как твои дела?

Похоже было, что это его и впрямь интересовало.

– Отлично, – соврал я. – Отлично, Шед.

И в доказательство своих слов я выложил на стойку бара бумажку в двадцать долларов с намерением пропить ее до последнего цента.

Затем все перемешалось. Я слушал оркестр в каком-то кабаке. В другом кабаке я танцевал с маленькой рыжеволосой особой, которая хотела во что бы то ни стало показать мне свою пляжную кабину, но которую (рыжеволосую особу) я потерял в толчее. Я катался в чьей-то машине, где смутно пахло морем, в компании, прости, господи, с петухами. Петухи голосили, а я чему-то радовался. Я разговаривал с кучей людей. Я съел порцию жареных омаров. Я снова пил. Потом – сплошной калейдоскоп. Здания, люди, звуки мелькали с перерывами, подобно заезженной пленке в старом кинопроекционном аппарате. В белой вспышке последнего кадра я различил голос, очень напоминавший голос Лу Таррент: