Я присел на край ванны в надежде, что мне удастся стошнить. Это я-то – большой ловкач! Умрешь от смеха. Тридцатипятилетний неудачник. Неудачник и пьяница. Я не заработал и первой тысячи из тех сотен тысяч долларов, которые мечтал загрести. Большая машина, прекрасный дом, меха, бриллианты, слуги... все это я мечтал дать Мэй. Но мечты так и остались мечтами.

Когда я подумал о Мэй, мне стало грустно. Она, вероятно, с ума сошла от беспокойства. Мысли мои были также прерывисты, как и дыхание. Надо было позвонить Мэй, сказать, что со мной ничего не случилось. Надо было обязательно ей позвонить.

Я сделал еще глоток виски, добрался зигзагами до телефона, снял трубку и быстро, пока смелость меня не покинула, назвал телефонистке номер.

– Прости меня... – начал я.

Голос Мэй напоминал голос человека, который только что перестал плакать и не сомкнул глаз всю ночь.

– С тобой все в порядке, Джим? – спросила она.

– Да, все в порядке, насколько это может быть с таким кретином, как я.

– Где ты, милый?

Дела мои пока не очень-то продвинулись.

– Я... я заночевал в гостинице. Но я... я утром приду домой. Как только протрезвею чуть-чуть.

– Я люблю тебя, Джим, – сказала Мэй.

И положила трубку.

«Я люблю тебя, Джим».

Такова Мэй. Не стучит кулачком по столу. Не кричит, не устраивает семейных сцен. А я, преисполненный жалости к своей персоне, я покинул ее и ушел, чтобы надраться виски. Она, должно быть, уверена, что я промотал наши деньги до последнего цента. И что же она говорит? Она говорит: «Я люблю тебя, Джим».

Я должен был бы чувствовать себя приободренным. Но нет. На меня снова нахлынула горечь. Даже моя чувственная жизнь была посредственной, без взлетов и падений. Утром я уходил на работу. Вечером возвращался домой. Обнимал Мэй. Мы ухаживали за газоном и цветами. Потом ужинали. Потом я читал газету или слушал радио, а Мэй мыла посуду. Затем мы играли в канаста