«Милорд! После недельного молчания Вы наконец-то удостоили меня нарочито кратким ответом. Буду и я краток. Заявляю самым решительным образом, что ни я, ни моя жена никогда без Вашего ведома не позволяли себе использовать Ваше имя с целью привлечения заказчиков. Это возмутительная ложь, и я вправе требовать, чтобы Вы назвали клеветника!»
Письмо третье (и последнее)«Прошла еще неделя, и ни слова ответа от Вашей милости, что, впрочем, уже не имеет значения, ибо за это время я навел кое-какие справки и выяснил, наконец, имя недоброжелателя, который настраивает Вас против меня. По-видимому, я, сам того не ведая, обидел чем-то по неосторожности Вашу супругу, и вот могущественная леди ополчилась на бедного художника, кровными узами связанного с Вами, милорд. Пусть так; я стану сражаться в одиночку и сумею, как сумели многие до меня, выйти победителем из этой борьбы. И, Бог даст, наступит день, когда к подъезду модного портретиста, окруженному богатыми экипажами, подкатит карета ее милости, дабы принести художнику запоздалые сожаления ее милости. Отложим же наш разговор до того дня, милорд».
Перечитав еще раз эти чудовищные измышления о самой себе, леди Лидьяр решительно встала и взялась за письма двумя руками с явным намерением их порвать, однако, поколебавшись, все же бросила их обратно в выдвижной ящик шкафа, где они и покоились до сих пор среди прочих бумаг, еще не разбиравшихся после кончины его милости.
— Идиот! — в сердцах пробормотала леди Лидьяр. — При жизни мужа я ни о каком Толлмидже и слыхом не слыхивала, сейчас только из его же писем узнала, что он точно доводился лорду Лидьяру родней. И что теперь со всем этим делать?