Дерганье прекратилось. Наступила такая глубокая тишина, что одно мгновение Глазунову все это показалось небывшим. Сердце отчаянно билось, он глупо улыбался, силясь рассмотреть тьму. Сконфуженный шепот и глухой смех раздались где-то сбоку.

- Он Глазунов! - прыснул дискант. - Люба! Он не Петя! - насмешливо подхватила другая. - Он, может быть, Ваня! Это Глазунов! - хихикнула третья. - Извините, господин Глазунов! - Пожалуйста, извините! - Будьте добры! - До свидания, господин Глазунов! - А ведь сзади точь-в-точь Петя! - А спереди ни дать ни взять - Глазунов!

Звонкий хохот сопровождал последнее замечание. В темноте затрещало, последние шаги девушек стихли, Глазунов стоял, как окаменелый, взволнованный смешной передрягой и безжалостными щипками. Потом машинально, как будто возле него еще оставался кто-то, зажег спичку и осмотрелся.

Мрак отступил за ближайшие стволы, нижняя часть ветвей и смятая трава зеленели в тусклой дрожи случайного освещения - неподвижно, сонно, как лицо спящего. Белое пятно привлекло внимание Глазунова. Он нагнулся и поднял маленький измятый платок. Спичка погасла.

III

- А ведь я маху дал, - сказал Глазунов, прислушиваясь. - Вообще вел себя нелепо. Надо было полегче. Познакомиться, что ли... Петя - Петей, а я мог бы пошататься с этим выводком...

Он чувствовал себя усталым и грустным. Уверенность, что барышни были хорошенькие и молодые, наполнила его глухой неприязнью к "Пете". Глазунов довольно отчетливо представил его себе: плотный, ясноглазый парень в чистеньком пиджачке и фуражке с кокардой. У него прямые, светлые волосы, румяный загар, слегка вздернутый веснушчатый нос и непоколебимая самоуверенность. Начальник любит его за аккуратность и деловитость, товарищи за покладистость и веселый характер. Барышни от него в восторге.

- А и черт с ним! - пробормотал Глазунов, - я неудачник, голодный рот, может быть, сдохну под забором или сопьюсь, но все же я - не идиот Петя, не это машинное мясо, не этот будущий брюхан - Петя!