Завышенная оценка значения констант, столь характер­ная и для интерпретаторов русской истории типа Пайпса, и норой для их патриотических российских оппонентов, есть гносеологичес­кая ошибка. Русская жизнь, как всякая иная, подвержена глубинным изменениям, вносящим скрытое несходство даже в то, что внешне сходно. А потому, приступая к рассмотрению констант русского со­знания, я не хотел бы внушать ни себе самому, ни другим преувели­ченного представления об их роли.

Некоторые важные составляющие культуры западного Средне­вековья в русской культуре допетровских времен полностью или почти полностью отсутствовали. К ним относится, в частности, тра­диция куртуазной любви, так называемая Hohe Minne, обусловив­шая также определенные черты западной религиозности, которые были воспеты нашим Пушкиным в балладе про Бедного Рыцаря, но остались еще более чужды набожности русского народа, чем кодекс рыцарства — его быту. Для русского народа Богородица не может быть предметом даже самой одухотворенной и аскетически очищен­ной влюбленности, она — Матерь, и только Матерь (характерно, что Ее наиболее нормальное обозначение в русском узусе — не «Дева Мария», но именно «Богородица»). Русское присловье утверждает, что у каждого из нас — три матери, и первая из них — Богородица, вторая — мать сыра земля, третья — та, что муки приняла. Но не только человеческое материнство — даже и материнство животных, столь привычное и столь жизненно важное для крестьянского наро­да, причастно с точки зрения русского фольклора пренепорочному материнству Богородицы. Русский духовный стих утверждает:

Аще Пресвятая Богородица Помощи своей не подаст, Не может ничто на земле в живо родиться,