— А зачем ей садиться?

— Она же сама пришла...

— Под воздействием “дури”. С дурной головой и не то еще может случиться, сам, наверное, знаешь. Это хуже, чем с похмелья...

Он, наконец, понял, что я не шучу. Но не понял, что это моя месть за Пинкертона.

— И что посоветуешь?

— Вести нормальное расследование.

— Легко сказать... — Кудрявцев вздохнул. — На меня на одного столько дел навешано... Тройная норма. У других — то же самое.

А тут еще нас подключают к розыску этого Лешего...

— Дело твое, — сказал я и поднялся. — Но все же одну вещь ты сделать должен обязательно.

— Какую?

— Проверить пистолет.

Судя по показаниям Александры Владимировны Чанышевой, этот пистолет Валентин купил только за месяц до собственного убийства. Купил у какого-то знакомого. А самое смешное состоит в том, что на пистолете — только ее отпечатки пальцев. Любой дружащий с головой опер должен был бы предположить, что с пистолета вытерли отпечатки пальцев — прежде, чем вложить его в руку женщины. Иначе куда пропали отпечатки ее мужа?

— Так номера же там сбиты.

— Проверь ствол.

— Ты знаешь хоть, сколько сейчас оружия в городе “плавает”? Если каждый ствол проверять, то в шесть раз штат экспертов увеличивать надо.

— Послушай мудрого, хотя еще и не очень старого человека... — мягко настаивал я.

Кудрявцев неопределенно пожал плечами.

Я так и не понял — последует он совету, или опять не найдется у опера времени на такие мелочи в очевидном и почти закрытом деле.

2

Утро пришло промозглое и ветреное. Настоящее октябрьское утро. При взгляде в окно казалось, что вот-вот пойдет дождь. Может быть, даже со снегом, потому что тучи, обложившие все небо еще с вечера, были тяжелыми и низкими. Из-за них и рассвет задерживался.

Леший не спал почти всю ночь. Ворочался и ворочался на скрипучей своей кровати и раздражал скрипом мать, — он чувствовал это даже через стену, — спящую в другой комнате.