Могли отпечатки и заляпать. Ведь когда смотрели на путь, которым преступник ушел, мысли были только об одном — о погоне. Это потом я сообразил, что гнаться-то уже не за кем. Паровоз ушел.

— Обыск в квартире производили? — спросил Лоскутков опера из райотдела.

— Зачем, здесь и так все было ясно. Только наркоту забрали. Нам Чанышева сама показала, где у нее что припрятано.

Майор посмотрел на него неодобрительно, хотя и знал, что обыск производится далеко не всегда. Сам он к обыскам имел почти садистское пристрастие: нравился, видимо, ему вид разбросанных и перевернутых предметов; и однажды умудрился провести обыск даже у меня. Тогда мы и познакомились.

— Кстати, а почему в материалах нет протокола допроса соседки с четвертого этажа? — спросил я.

— Я сам пару раз к ней заходил, только оба раза никого дома не было. Откуда я могу знать — где она. Может, она и не живет здесь?

Может, у детей, за внуками ухаживает? Может, у нее домик в деревне...

— То есть ты хочешь сказать, что ее не допрашивали?

Кудрявцев мотнул головой так, что мне показалось — он отмахнулся от меня лысиной.

— Никто ее не допрашивал.

— Сержант, — попросил я. — Пригласи сюда соседку с четвертого этажа.

— А что такое? — коротко и настороженно спросил злой Лоскутков. Он уже понял, что следствия вообще никакого не было. Так, отписали бумажки и посчитали, что отчитались.

А моей педантичности мент верил. Только всегда подозревал, что я не все ему говорю.

— Я с ней сегодня беседовал. Женщина говорит, что ее уже допрашивали. Приходили из милиции.

— Еще не легче, — вздохнул опер и потер ладошкой раннюю, не по уму, лысину. — Может быть, Свиридов — наш следак? Так он бы протокол к делу подшил. А больше вообще некому. Она не врет?

Я ничего не ответил.

Сержант привел соседку, и Лоскутков ушел с ней на кухню, где можно было бы присесть, не боясь стереть чужие отпечатки пальцев.

Я пока зашел в другую комнату посмотреть, что там и как.