Ревниво оберегается чистота представлений о Боге. «Чистота» же означает, что о Нем не должно говориться ничего изменчивого, конечного, вещного, человечески ограниченного. Бог должен пребывать в незапятнанной, неизменной духовности, в ничем не ограниченной бесконечности. И если тогда оказывается, что в Священном Писании говорится о том, как Он грядет «на крыльях бури», то остается думать, что это - красивое поэтическое сравнение. А если спросить, надо ли это принимать всерьез, в собственном смысле, то это будет отклонено с недоумением: как же так, Бог и вдруг «грядет»? Как может Бог смотреть на людей строющих башню, да еще опускаться с неба чтобы лучше увидеть, что они делают? Как может он разгневаться и смешать их языки? Ведь Бог - вечный смысл, вечная истина, все наполняющая бесконечность!

Но потом происходит новое превращение. Чувство бесконечности, свойственное пробуждающейся жизни, слабеет. Человек смутно ощущает свои пределы. Очертания предметов, прежде захлестнутые, проступают все больше, выдвигаются наружу, все более отчетливо и жестко. Человек начинает угадывать противопоставленные ему пределы Иного. Он замечает иллюзию, содержавшуюся в тех движениях, казавшихся ему бесконечными. Но в то же время ему открывается, что такое, в сущности, «человек», - именно этот человек, со всеми! своими ограничениями и с трезвостью своего пробужденного существования. Нечто гораздо большее, чем всякая бесконечность жизни! Если теперь один человек приходит к другому и они понимают друг друга, и между ними возникает общность судьбы и общность чести, то это нечто неизмеримо более высокое, чем «закон природы» с его бесчувственным равнодушием. И если один заботится о другом и принимает его стремления как свои собственные, то это глубже, чем где-то витающий, отвлеченный «нравственный закон». Становится ясным, что характер важнее одаренности, личность глубже природного простора; добровольно признанная, пережитая, наполненная борьбою конечность благороднее кажущейся бесконечности юношеских ощущений.