- Можно опираться на традиционные религиозные точки зрения - как на это смотрел Даниил Андреев.       - Важно то, что речь идет о некоем непосредственном опыте, который рассказчик должен передавать. При этом возникает одна вечная трудность. Речь идет о чем-то типа перевода, но о проблеме гораздо более трудной, чем перевод. Речь идет не о переводе с одного языка на другой, а о том, чтобы передать впечатления из одной сферы переживаний средствами, заимствованными из другой сферы, совершенно несхожей с ней. В каком-то смысле это деятельность, обреченная на неудачу. Полной удачи здесь не может быть: то, что пережил автор, не может совпасть с тем, что испытывает читатель.       Такая трудность свойственна большинству подобных ситуаций, в очень широком диапазоне. Например, у Булгакова в "Мастере и Маргарите" Иешуа Га-Ноцри говорит: "Эти добрые люди - ничему не учились и все перепутали, что я говорил. Я вообще начинаю опасаться, что путаница эта будет продолжаться очень долгое время. И все из-за того, что он неверно записывает за мной". Автор "Розы мира" сам неоднократно жалуется на трудность своей задачи. Прерывая себя, он сетует на то, как неадекватны возможности языка тем переживаниям, которые он хочет передать. Он говорит о черном или лиловом небе, называет странно звучащие имена, вроде "Уицраор" но не ясно даже, были ли его первоначальные переживания в форме красок и звуков? Мне кажется, что, лишь отдав себе отчет в этой принципиальной трудности, осознав, что мы как бы глядим на иной мир через замутненное стекло, можно правильно почувствовать "Розу мира", отсеять искажения картины, возникающие из-за непрозрачности стекла.       Так, в "Розе мира" чувствуется наследие стандартных взглядов интеллигенции начала века. Например, если не симпатия, то всепрощение по отношению к революционерам террористического направления. Теперь-то мы знаем, что это такое - террористы.