В старых городах Запада, над базиликами, чтимыми из рода в род, горделиво возносятся корпуса деловых строений, а иногда новенькие мечети. Отпрыски многих поколений христианских предков, продолжая оставатьс номинальными христианами, принадлежащими к тому или иному вероисповеданию, или, наоборот, именуясь агностиками либо атеистами, на деле с равным рвением служат культу радикально-секуляристского духа времени, чьи главные ценности, как известно, — efficiency,такая деловая ловкость, и permissiuness, вседозволенность, а в качестве эрзаца “для тайны” — возможно, астрология или еще что-нибудь в этом роде. Или, устав от секуляризма, они обращаются в какую-либо экзотическую религию, порой, и притом все чаще, в ислам, не говоря уже о неведомых демонах молодежной субкультуры, так называемого New Age — предмет настолько мрачный, что в стенах храма не рискую о нем и говорить. А там, где мы встречаем подлинное живое и творческое христианство, оно все реже и реже оказывается унаследованным от родителей, обусловленным семейными традициями или хотя бы национальной принадлежностью. Впрочем, не такова ли судьба христианства в перспективе того, что наш историк культуры Бахтин называл “большим временем” — в перспективе двух тысячелетий?

Попробуем сравнить судьбу ислама и судьбу христианства. Ислам начал с того, что обратил тот народ, среди которого возник, — арабов. Арабский язык, язык основател религии, до сих пор остается вполне закономерно сакральным языком ислама. Только арабский оригинал Корана обладает, с точки зрения ислама, подлинной религиозной легитимностью. Земля, на которой жил Мухаммед, на которой стоят священные города Мекка и Медина, на всем протяжении истории ислама остается в обладании ислама. Даже невозможно себе представить, чтобы она вдруг досталась иноверцам. Что бы тогда случилось с мусульманами? Этнической избирательности у исламской общины (“умма”) нет, иначе ислам не был бы мировой религией. Однако, как известно, и кровные родичи пророка, и кровные потоки Али в шиитской ветви ислама имеют особый статус.