Марья Гавриловна была единственным человеком, с которым говорил старый Сыромолотов, точнее, - единственным, которого он слушал, так как говорила все время она.

Может быть, даже смущала (если не пугала) ее сосредоточенная маска лица этого большого старого человека, с широкими, как русская печь, плечами, с большой головой... Только острые глаза на этом лице, глубоко ушедшие в пещеры глазниц под выпуклые надбровные дуги и подпертые мешками снизу, неотступно следили за ее шевелящимися губами и заметно тянулось к ней несколько тугое правое ухо, крупное и плоское.

И что бы и о чем бы ни начала говорить Марья Гавриловна, он глядел, отрываясь от тарелки или стакана, на нее, казалось бы привычную за три года, с неослабным изучающим интересом. И только иногда, когда она вставляла какое-нибудь свое, необычное для него, слово, переспрашивал.

- Иду я в городской, сад, - говорила, например, она, - новое платье надела, - а вдруг дождь!.. Ну, конечно, уж, - летнее время дождь - что же он такое! - Так, минутность одна...

- Ми-нут-ность? - спрашивал он очень серьезно, раздвигая брови.

- А, конечно же - минутность: сейчас промочил - через пять минут высохло.

И улыбалась, польщенная его вопросом.

Улыбалась она почти всегда, даже когда возилась одна на кухне: жарит котлеты, подкладывает на сковородку масла, чтобы не подгорели, и вдруг вспомнит что-то и улыбнется длинно. Безостановочная работа шла под ее невысоким и гладким, немного мясистым лбом, работа мысли девушки в тридцать с лишком лет, думающей только об одном: о возможном муже.

Если была она в праздник у обедни, то за обедом в этот день говорила:

- Пошла сегодня к обедне в Троицкую церковь, а там, оказалось, на мое горе монах какой-то служил!..

- На горе? - подымал брови Сыромолотов.