Под конец решил, что Таймс-сквер – это гигантская машина с пинболом. Самый большой в мире и самый коварный игровой автомат. Ранним утром, как сейчас, он был никому не нужен – лежал внизу пыльный, грязный и мертвый. Но около шести часов вечера в щель опускали десять центов, и адская машина оживала. Колеса, рычаги, цепи приходили в движение, лампочки загорались. Сверкающие металлические шары начинали с грохотом метаться по блестящим дорожкам, силясь увернуться от ловушек. На горящем табло ежесекундно менялся счет. В этом была какая-то чертовщина – огромный игровой автомат, притяжению которого невозможно сопротивляться: пойди укради еще денег из кошелька своей мамочки, и в этот раз ты выиграешь миллион.

Шафт любил смотреть вниз. Ему нравился Таймс-сквер: подходящее место для офиса.

Шафт стоял и ждал, пока загорится зеленый. Его органы чувств жадно выхватывали из воздуха долетавшие сюда флюиды Таймс-сквер. Он вдруг ощутил легкое и неясное беспокойство. Что-то было не так. Эти несколько кварталов в начале Бродвея почти стали его домом. Он знал их как свои пять пальцев. Ему казалось, что здесь всегда ждут его возвращения. Шафт ступил на проезжую часть и плавно двинулся мимо застывшего перед зеброй помятого "доджа". Грация его движений выдавала в нем здорового тренированного человека, которого никогда не подводят ни нервы, ни мускулы.

– Люблю на тебя смотреть, когда ты встаешь с постели и идешь в ванную или подходишь к окну, – говорила она, прижимаясь щекой к его плечу и лаская ему грудь. – Ты похож на ягуара или пантеру, выходящую из логова.

Шафт выпустил в потолок струю дыма. В темноте она не видела, как он улыбнулся. Ее рука скользнула вниз, на железно-мускулистый панцирь его живота. Было, вероятно, около пяти часов утра. Она довела его до изнеможения. Ненормальная.

Мысль о ней, как и запах ее духов, неотступно преследовала его. Шафт не сводил глаз с такси, воровато крадущегося через зебру, вопреки красному сигналу светофора.