К полуночи, когда я уже изрядно нагрузился виски, появи­лась Лала.

— Вижу, вы славно развлекаетесь, парни, — сказала она весело, наклоняясь и целуя англичанина в растрепанные волосы.

Потом села к столу и потянулась за рюмкой.

— Вел-ликолепно! — похвалил я Лалу сильно заплетающим­ся языком.

— Ты должен всегда быть под мухой, малыш, — посове­товала мне она. — Вмазав, ты выглядишь куда интересней.

Не знаю, что я ответил. Помню только, что сразу после этого улегся рядом с англичанином на полу и заснул.

Следующие два дня протекли так же, как первый. Эшкрафт и я не разлучались двадцать четыре часа в сутки, и девушка почти не покидала нас. Не пили только тогда, когда отсы­пались, сраженные алкоголем. Большую часть времени мы проводили в доме из необожженного кирпича и в «Золотой подкове», о других кабаках тоже не забывали. Остались весьма туманные воспоминания о том, что происходило вокруг, хотя я вроде бы ничего существенного не упустил из виду.

Внешне мы держались с Эшкрафтом как два корефана из одной «малины», но ни один из нас не избавился от недоверия в отношении другого. И это несмотря на то, что оба были пьяны и напивались очень крепко. Он успешно боролся с желанием приложиться к трубке с опиумом, а девица хотя и не курила, но выпить была не дура.

После трех дней, проведенных таким вот образом, я тро­нулся обратно в Сан-Франциско, трезвея по мере удаления от Тихуаны. По дороге привел в порядок свои впечатления о Нормане Эшкрафте, иначе Эде Бохеноне.

В результате я пришел к следующим выводам:

1. Он подозревал (или даже был уверен), что я приехал по поручению его жены: слишком ровно он держался и слишком хорошо принимал меня, чтобы я мог в этом усомниться.

2. Скорее всего он решил вернуться к жене, хотя полной гарантии на этот счет никто бы не дал.

3. Он не имел неизлечимого пристрастия к наркотикам.