В Пловдив добирались полтора часа, подкатили прямо к самой редакции. На тротуаре их ждал Лилков, одетый как турист, с внушительным черным кожаным футляром через плечо – предметом его профессиональной гордости. Бурский знал, что в футляре два больших японских фотоаппарата, всегда заряженных (один цветной пленкой, другой черно-белой), полный набор объективов, вспышка, запас пленки и прочие фотопринадлежности. «Истинный журналист обязан знать фотодело, водить машину любой марки и даже вертолет», – говорил Лилков. Насчет вертолета он, увы, загибал, во всем же остальном был, что называется, суперпрофессионалом. «А уметь писать?» – подначивал, бывало, дружка Бурский, на что Пухи ответствовал, похохатывая: «Убей меня бог, не могу выучиться писать плохо!»
Рядом лежал на скамейке не менее знаменитый выцветший рюкзак Лилкова.
Приятели обнялись, похлопали друг друга по плечам, затем Бурский, указав на пузатый рюкзак, поинтересовался:
– Уж не раздобыл ли ты себе еще несколько фотоаппаратов?
– Что за шутки? Позволь я себе подобную выходку, и моя благоверная Катя тут же меня прикончит. Чаша ее терпения давно переполнилась.
Бурский познакомил Пухи со своими спутниками, и машина двинулась в сторону Асеновграда. Неуемную страсть к фотографии Лилков делил со страстью к пересудам. («Для журналиста это тоже способ прикормиться!») Устроившись среди оперативников, он с места в карьер приступил к привычному трепу:
– Эх, братцы, жили б мы где-нибудь на Западе, а? Ну, не в Штатах, так хоть бы в Канаде. Вы бы меня брали с собою на самые что ни на есть интересные дела. Заграбастаю я, к примеру, сумасшедший гонорар – и делю с вами деньгу, поровну, по-братски.