Раффлс тоже встал, но я вцепился в рукав его блейзера.

— Ты что себе вообразил?! — свирепо прошипел я. — Да я никогда не играл запасным никакой сборной команды, да я вообще в крикет не играю. Не впутывай меня в это дело!

— Это необходимо, — шепнул мне Раффлс. — Тебе не надо будет играть, но поехать ты обязан. И если ты дождешься меня до половины седьмого, то я объясню тебе причину.

О причине, однако, я догадывался и сам. Стыдно признаться, но она возмутила меня куда меньше, чем мысль о возможности выставить себя дураком на крикетном поле. При одной этой мысли моя ярость разгулялась так, что я никак не мог с ней сладить и, беспрестанно расхаживая туда и обратно, не находил себе места с тех самых пор, как Раффлс скрылся в раздевалке. Мое раздражение не улеглось и после той небольшой сценки, которую мне довелось наблюдать. Подойдя к молодому Кроули, его отец остановился и, склонившись над ним, пожимая плечами, что-то сообщил сыну. Выслушав отца, молодой человек несколько смутился. Быть может, с моей стороны это преувеличенное самомнение, но я готов был биться об заклад, что их расстроила невозможность заполучить великого Раффлса без его ничтожного друга.

Тут прозвенел звонок, и я поднялся на козырек павильона посмотреть, как будет пробивать мячи Раффлс. Сверху хорошо видны все нюансы и тонкости игры, и если игра атакующего калитку когда-либо была по-настоящему изобретательной и тонкой, то это была игра А. Дж. Раффлса в тот достопамятный день — что, разумеется, было занесено в анналы истории крикета. Не обязательно самому быть игроком крикета, чтобы уметь оценить подачи мастера, его броски, ложные замахи, быстроту и легкость движений его тела и рук, ритмичность которых нисколько не зависела от работы его ног, оценить его прямые удары, поражающие калитку, или же сложно подрезанные навесные удары, рассчитанные на обводку отбивающего игрока, — одним словом, оценить всю оригинальность и все многообразие его атакующих действий.