Лот, как всегда сдержанно элегантный, в безукоризненном вечернем костюме, сшитом в Филадельфии у Джонсона, портного Эйзенхауэра и Никсона, был в клубном галстуке.

По Джину было видно, что он, пожалуй, слишком молод, чтобы быть ветераном в корейской войне. Его имя, к его большому огорчению, не значилось в маленькой, но богато изданной книжечке с гербом клуба на кожаной обложке. Эти книжечки со списком членов клуба лежали здесь почти на всех столах и столиках, и на каждой белела этикетка с надписью: «Не выносить из клуба».

Лот бережно нянчил в руке хрустальную рюмку с четырнадцатидолларовым коньяком «Martell Cjrdon Bleu», согревая ее теплом своей широкой ладони.

– Самый дорогой мартель, – произнес он с почтением в голосе. – Это получше твоей любимой водки.

– Каждому свое, – ответил Джин, садясь в кресло и вытягивая свои длинные ноги. – De questibus non est disputandum. О вкусах не спорят

– Сигарету? – спросил Лот.

– Ты же знаешь – я курю только свои.

Джин достал из карманов и положил на столик большой, на полсотни сигарет, портсигар из вороненого оружейного металла и блестящую черную зажигалку фирмы «Ронсон».

– Как тебе понравился обед? Разумеется, наш клуб не «Твенти-Уан», не «Эль-Марокко» и не «Сторк-Клаб», но…

– Брось! Не скромничай! Это был выбор настоящего гурмана!

– Моя фантазия была выключена, Джин. Разве тебе ничего не напомнил этот обед?

Джин перевел недоумевающий взгляд с насмешливых голубых глаз друга на потолок.

– Стой, стой, стой… Мы начали, как всегда, с рюмки водки…

– К сожалению, не было досоветской рижской водки «Волфсшмидт», поэтому я попросил принести смирновскую № 57.

– Правильно. Потом ты пил кларет «Мутон Ротшильд» урожая тридцать четвертого года, а мне заказал шампанское, которое продается французам только на доллары.

– «Дом Периньон» сорок шестого года, – с легкой укоризной в голосе напомнил Лот. – Пятнадцать долларов!