— Тратить деньги на вино, женщин, бега и другие подобные глупости? — Мою сдержанность можно понять: я не стригу купоны, я зарабатываю, часто с риском для жизни. — В конечном счете сэкономить миллион — это значит заработать миллион.

Джим решительно тряхнул головой.

— Что ж, мой рассудительный друг. Клянусь Богом, ты прав. Я его придержу.

— И будешь вести нормальную, уравновешенную жизнь.

— Уравновешенная жизнь, — задумчиво произнес он. — Пожалуй, я за это выпью. — Он сделал основательный глоток виски и уныло продолжил:

— За рассудительность, благочестие, целомудрие, безумие, одержимость…

Я не стал выслушивать до конца перечень всего того, за что он пил. Я вообще лишился слуха. Я смотрел на что-то, способное излечить даже от диплопии, а может, и косоглазия, — на женщину, что возникла на вершине лестницы, ведущей сюда из живописного дворика; это видение направлялось к нам с Джимом. На ней было одеяние от «Александрии». Очевидно, это одна из моделей, и явно из числа тех, кого я еще не видел. Но я должен был с ней встретиться, даже если бы мне пришлось босиком пройти по щелкающим зубами крокодилам.

— Джим, — взмолился я, — кто она? Друг называется… Почему ты мне не говорил? Кто…

Не обращая внимания на мой лепет, он грустно произнес:

— Итак, выпьем за целомудрие. Да, мы вновь введем «пояс целомудрия», узаконим кокаин…

— К черту твою болтовню! Ты что, пьян? Джим, черт бы тебя побрал, кто она?

При виде таких плавных изгибов плоти, что скрывать, рождаются грубые мысли, кровь ударяет в голову, внутри вспыхивает пожар. Ее рост примерно пять футов пять дюймов, обалденные пропорции 37–22–36, копна белых волос, хитрые ярко-красные губы, искрящиеся глаза — пик эволюции, и совсем не важно, с какого конца смотреть.

— Полагаю, ты имеешь в виду Лори, — очнулся наконец Джим.

— Лори? Ах…

У нее было лицо доброго и мудрого ангела плюс тело — венец совершенства женской чувственности, и такое сочетание превращало безразличные взгляды в слегка заинтересованные, а слегка заинтересованные — в пожирающие.