Да мало ли чем еще была эта прежняя жизнь!

Так или иначе, она волшебно оборвалась в то мгновение, когда, сказав: "А, черт с тобой!" - высокий гимназист в сдвинутой на лоб фуражке направил на меня револьвер.

Оборвалась, и я нисколько не жалела об этом. Напротив, с тоской думала я о том, что пройдут две или три недели, и все это - трактир Алмазова, тополя, мамин шепот и ее непонятные слезы по ночам - все начнется снова, а то, что я увидела и узнала в "депо", так и останется в "депо" навсегда. И больше всего я жалела, что не будет наших удивительных разговоров с Андреем.

Он приходил ко мне каждый день после гимназии, и я уже ждала его, хотя, конечно, не подавала виду и, когда он входил, всегда оставалась "гордо-спокойной". Книги, стянутые ремешком, летели на пол, он усаживался в кожаное кресло и сразу начинал говорить. Когда я рассмотрела его, он оказался довольно плотным мальчиком с широкими плечами и широкой грудью. Но первое впечатление медлительности, пристального внимания и озабоченности чем-то таким, что для других людей не представляет интереса, сохранилось и даже стало сильнее.

В те дни, когда я поправлялась и уже начинала понемногу вставать, он был озабочен главным образом Митиными делами.

- Возможно, Митя даже не боится, что его исключат, - сказал он мне однажды, - потому что он уверен, что скоро будет революция, и после революции могут стать совершенно другие законы. У них в классе есть один монархист.

Я не знала, кто это монархист. В подобном случае полагалось "учтиво молчать". Я промолчала.

- Все остальные - эсеры, эсдеки и три кадета, - продолжал Андрей. - А монархист - один Катык. Знаешь "Гильзы Катыка"? Но это тоже вранье. Просто он хочет отличаться хоть чем-нибудь от других.