Но вахмистр продолжал жевать сало, отщипывая и отправляя в рот кусочки ржаного хлеба, словно не слышал просьбы помощника пристава, сосредоточенно уставясь на понурые стволы ближнего осинового вперемешку с молоденькими березками небольшого колка.

- Слышь, Серафимыч, - вновь подал Яшка голос, - плесни и мне.

- Тебе, говоришь? - вновь широко зевнув, переспросил вахмистр. - Можно и тебе, отчего ж нельзя. Купцы нам с тобой полный бочонок доброго вина в дорогу дали, глядишь, и на обратный путь останется, но много не налью, не обессудь, - и, подставив кружку под тонкую струю светлой жидкости, налил гораздо меньше, чем себе, подал Яшке.

-- Эх, хорошо родимая пошла, - зацокал губами тот, возвращая кружку.

-- Тебе, поди, тожесь налить? - обратился вахмистр к сопевшему на задке

саней Зубареву.

- Налей, коль не шутишь, - отозвался тот, - как юрты татарские проехали, ног совсем не чую.

Вахмистр нацедил ему полную кружку, что не укрылось от бдительных глаз Ерофеича, который, однако, промолчал, резонно не желая ссориться с вахмистром. А тот осторожно приподнял голову Ивану и влил вино ему в рот, затем отмахнул ножом солидный кус сала, положил на краюху хлеба и поднес к губам пленного.

- Чего ты с ним тут цацкаешься? - не вытерпел, наконец, Яшка. - Под мосток бы спихнули и дело с концом. К утру, глядишь, отошел бы уже. А то вези его, мерзни...

- Скорый ты больно, - отозвался негромко Серафимыч. - Чем он тебя так обидел? Давно ли решился убивцем стать?

- Чем меня обидел? А я тут при чем? - Яшка быстро схватил с саней кружку, нагнулся и без спроса нацедил ее себе до самого верха. - То он не меня обидел, а весь народ честной.

- Ага, честной, - прокашлявшись, сиплым голосом возразил Зубарев. Много ли в вас, ворах, чести осталось?

-- А сколь ни на есть, вся наша, - Яшка воровато зыркнул на Серафимыча, отступил от саней и там, смакуя, выпил вино, сморщил сизый нос, почмокал бескровными губами и потянулся, расхрабрившись, опять же без спроса, за салом.