То там, то здесь вспыхивали восстания индейцев, у которых пришельцы – испанские завоеватели – отнимали землю, всё их скудное имущество и заставляли на себя работать, превращая в рабов. И Кортес охотно участвовал в карательных экспедициях, расправлявшихся с «бунтовщиками». При этом подчас разыгрывались целые сражения.

Правда, силы были не равны. Огнестрельному оружию испанцев индейцы могли противопоставить лишь лук и стрелы.

С повстанцами расправлялись с неслыханной жестокостью. Их десятками расстреливали, вешали, сжигали живьем. Иногда же хитростью заманивали к себе их вождей, отрубали им головы, а остальные сдавались на милость победителей.

Случалось и так, что сами испанцы попадали в западню, умело расставленную для них индейцами. И тогда свирепые завоеватели расплачивались своими головами и недосчитывали многих любителей чужого добра…

Карательные экспедиции под руководством прославившегося своей жестокостью конкистадора

Без долгих раздумий он уступил кому-то свой земельный надел вместе с живым и мертвым инвентарем. Кортес был уверен, что после завоевания острова получит еще лучший участок и еще больше индейцев.

Так оно и случилось. Сравнительно быстро покорив Кубу, Веласкес был назначен губернатором этого острова. И он не оставил своими милостями Кортеса.

Борьба за остров была непродолжительной, но кровопролитной. Особенно упорное сопротивление испанцам оказывал касик (вождь) одного племени по имени Гаттия. Солдатам Кортеса удалось захватить его живым. Приговор, вынесенный пленнику, гласил: сжечь непокорного вождя на костре. Но перед казнью испанцы – добрые католики – решили позаботиться о душе язычника индейца.

Пока солдаты разжигали у ног связанного пленника костер, сердобольный испанский патер рисовал перед ним заманчивые картины райской жизни, которая уготована для всех истинно верующих и недосягаема для идолопоклонников.

Один из фортов, построенных Колумбом на Эспаньоле.

Красноречивому священнослужителю показалось, что индеец, наконец, осознал свои заблуждения и готов вступить перед смертью в лоно католической церкви. Но вдруг Гаттия задал один вопрос: