Смуглые январские облака затянули небо, метель щедро крыла пухлыми хлопьями застарело-сухой, окаменевший снег. Однажды, когда в запушенные изморозью окна гостиницы точился чуть розоватый сумеречный свет, стало известно: Оренбург снова захвачен красными. Белые готовили весеннее наступление. Иосифа забраковали: не мог осилить, с полной боевой выкладкой, и короткого перехода - задыхался, отставал; не отвязывалось кровохаркание. Тогда он пристроился в госпитале санитаром. Выстраданное тронуло его глаза умудрённостью, в них проглядывала какая-то особая душевная глубина. Весну, лето он вымаливал у неба весть о взятии Оренбурга... Нет! Белые разбиты. В то пасмурное душное утро августа, идя в госпиталь на службу, он всё ещё надеялся... А перед полуднем в Троицк вступили красные. Мало кто помнил, что санитар Двойрин - из дутовских добровольцев. Те, кто помнил, не успели донести: он ушёл из города. В Оренбург.

15

Поздняя осень девятнадцатого шла в зиму: недужно-мучительную и обвальную. В завшивленном здании оренбургского вокзала сидели на полу тифозные с набухшими дурной кровью потухающими глазами. На Конносенной площади, наклеенное на тумбу, чернело жирными буквами воззвание: "К трудовым народам всей земли". Под ним лепилось другое: "Водка - заклятый, злейший враг человечества!" В бывшем епархиальном училище председатель облисполкома произносил перед средним и младшим комсоставом: - Мечта сбылась! Пролетарии мира переходят в одну единую трудовую семью... По ухабистым загаженным улицам потекла, шипя, продиристо-колючая позёмка. Лошади с шершавой, смёрзшейся от пота шерстью тянули возы, нагруженные раздетыми донага одеревенелыми трупами. У казарм бывшего юнкерского училища, набитых красноармейцами со звёздами на рукавах, нередко видели молодого еврея в истрёпанно-ветхой долгополой бекеше. Отсюда Иосиф уходил на Воскресенскую улицу и шёл по ней до места, где погиб Истогин.