Зато он нашел в другом удовлетворение и тут уже не знал воздержания. Слишком много злобы накопилось в нем от отварного риса. На золотом троне теперь сидел Мубад, и чтобы зайти к нему, нужно было ползти на животе от самых ворот дворца. Одежду он тоже носил только золотую, и все окружающие были в золоте. А когда очень уж противным становился ему отварной рис без соли, он приказывал отрубить голову какому-нибудь врачу, и голый рис казался ему тогда душистым пловом…
Между тем скрежет вокруг шахского трона усиливался. И Мубад дал знак говорить.
— Шахру осмелилась нарушить слово, жену владыки выдать за другого! — начали слева.
— Звезду, что светит шахскому двору, — твою жену как мог отнять Виру! — подхватили справа.
— Не только брату не дадим сестру, но отберем и царство у Шахру! — угрожающе подсказали слева.
— На землю Мах, всесилен и жесток, из тучи грянет гибели поток! — перебили справа.
— Едва в ту землю вступит наша рать, начнем страну громить и разорять! — дрожа от преданности шаханшаху, взвизгнули слева.
— Повсюду будет литься кровь расплаты, все люди будут ужасом объяты! — рычали справа.
Так началась эта война. Мубад, может быть, и собрал бы остатки своего благоразумия, но шаханшахов всегда окружают люди, стремящиеся доказать, что болеют за его дела больше самого шаханшаха. И поди разберись, кого теперь винить за это — шаханшаха или его окружение…
Мир заболел куриной слепотой,
Источник солнца был в пыли густой…
Велел, чтоб вышли с войском боевым