Пыжиков, гремя поленьями, спрыгнул с кожуха, обдергивая засаленную жилетку.
- Будьте так добры, - сказал он унылым голосом, не надеясь и грустно вздыхая, - провезите, пожалуйста; ей-богу, я первый раз... В Астрахани искал места, нездоров.
- Не могу, - быстро, не оборачиваясь, ответил помощник, - просите в конторе.
- Ну, ей-богу, что же мне делать, - защищался Пыжиков, - разве убудет... отец болен, прислал телеграмму, что же это? Пропадать надо...
Помощник шел сзади матроса с фонарем; матрос дергал спящих за ноги, говоря:
- Билет, билет, господа, приготовьте билеты.
Пыжиков замыкал шествие, причитал и просил.
- А, ну, господи... черт... хорошо, - сказал помощник, оборачиваясь, ладно, не ссадим.
Пыжиков просиял, порозовел, улыбнулся взволнованно, мотнул головой и забормотал:
- Вот спасибо... Поверьте... никогда в жизни... я не просил... Что же делать?
Приятно ошарашенный и даже согретый душевно, он зашагал назад, остановился, ликуя, у машины и стал счастливо смотреть, как отполированная, сложная, стальная масса выбрасывала тяжелые шатуны. Душа его успокаивалась, а бездушная стальная масса казалась ему такой славной и доброй, согласившейся бесплатно везти его, машиной. Сон прошел. В густо набитом пассажирами третьем классе не было видно ни одной сидящей фигуры; в кухне на столе храпел повар. Взвинченный, все еще чувствуя себя уличенным и жалким, Пыжиков вышел наверх и сел у решетки, смотря в темноту.
II
В ветреной свежести реки угадывался недалекий рассвет. Гористый берег громоздил в ночном небе неясные свои склоны, усталый блеск звезд струился в водяной ряби длинными искрами, с невидимых плотов неслись суетливые возгласы. На палубе, кроме Пыжикова, никого не было; немного погодя из первого класса вышли две дамы, сказав: "брр...", а за ними, волоча ногу, мужчина в цилиндре, попыхивая сигарой, небрежно цедил слова. Пыжиков, сутулясь, смотрел на них, завидуя и вздыхая, вспоминал, что в паспорте у него написано: "не имеющий определенных занятий", и на левом сапоге дырка, и денег семнадцать копеек, и булка съедена.