Тесть и теща, сестры, братья — вся приказчика родня — Прут от спичек и до платья, — в общем — махвия одна! А в воскресный день с народу по три шкуры обдерут. Экономикой, навроде, только рыночной, зовут. И кудый-то, вот зараза, подевалася махра. (Не иначе, как с Указу, что от царского двора!) Враз тут морды спекулянтской поналезло, словно мух, Сам вот пачечку «Моршанской» оторвал за десять «штук». — Что ты, дед? В уме своем ли? Да махрой спокон веков Охранял народ от моли приданое сундуков! — Не скажу насчет там ваших, ты пойди заглянь-ка в мой, Ну не пахнет, прямо скажем, в ем ни молью, ни махрой! А ведь было ж там одежи: полушубок, платья, шаль… Вроде плакаться негоже — и, однако ж, тряпок жаль: В полушубке ентом сдуру погостить к сынку попер, Мне откуда ж знать, что шкуры город любит с давних пор? И, когда я на минутку забежал, прости, в сортир, Там меня из полушубка вытряс дюжий рэкетир. Дальше — шаль для внучки Зины, как за стимул под товар, Обменяли в магазине нам на тульский самовар. Платья дочки растащили: мода, вишь, на них пошла! (Видно, раньше крепко шили — в ентом, знать, и все дела!) И теперя, чтоб кому-то что-то мы достать смогли, Надо сбагрить за валюту твои царские рубли. — Цыц, старик, допек до почки! Все на старый коленкор! Мне до фени твои дочки — об Рассее разговор. Ведь в масштабе ежли мыслить, да статистику учесть, Ты должон во всяком смысле мягко спать и сладко есть… Вот послушай, на примере объясню тебе наш спор, Ежли ты башкой доселе так своей и не допер. Я имею две машины: «кадиллак» и «мерседес»,