- Я здесь живу.

- А мне черт с тобой... где ты живешь... Пошел с дороги... Это моя дочь... Что ты ее прячешь?

- Все равно кто. Во двор я тебя не пущу.

Парабукин отставил назад ногу, вздернул рукав и замахнулся.

- Попробуй, - сказал юноша так же спокойно, только пожестче.

Жесткость проступала во всем его крепком, уже по-мужски сложившемся теле. Он был невысок, даже приземист, из тех людей, которых зовут квадратными: угловато торчали его резкие плечи, круто выступали челюсти, прямые параллельные линии волос на лбу, бровей, рта, подбородка будто вычерчены были рейсфедером, и только взгляда, может быть, коснулась живописная кисть, тронув его горячей темной желтизной. Он не двигался, уткнув кулаки в пояс, закрывая калитку растопыренными локтями, и в поджаром, сухом его устое видно было, что его нелегко сдвинуть с места.

Парабукин опустил руку.

- Откуда ты такой, сатаненок!

Извозчик осаживал не успевшего распалиться подтанцовывающего рысака. Цветухин соскочил на тротуар.

- Сколько вас против одного? - с презрением метнул на него взгляд Парабукин. Он все еще не мог отдышаться. С нетерпением, злыми рывками он раскатал засученный рукав, словно объявляя капитуляцию.

- Скандал не состоялся, - проговорил Цветухин. - Стыдно все-таки отцу запугивать ребенка. Так я думаю.

- Позвольте мне, господин актер, наплевать, как вы думаете, - ответил Парабукин, вытирая рукавом лицо и в то же время делая нечто вроде книксена. - Другого полтинника вы мне не пожертвуете, нет? Или, может, пожертвуете? Похмелиться человеку надо? Требуется, спрашиваю, похмелиться, а?

- Видите вон голубой дом, - спросил неожиданно Цветухин, - вон, угловой, в конце квартала?

- Это Мешкова-то?

- Не знаю чей...

- Я-то знаю: Мешкова, нашего хозяина, которому ночлежка принадлежит.

- Ну, вот рядом флигелек в два окошечка. Зайдите сейчас туда, я дам опохмелиться.