Их так и называли — «дома-палатки», а чаще — «лоскутные дома». Разъедаемые серой и соляными испарениями, они и в самом деле казались обшитыми лохмотьями. Постройки разметались по всей прерии, где прижимаясь к земле, а где с трудом вклинившись в лес буровых вышек. Ветхие, грязные, поскрипывающие на непрекращающихся ветрах, безвременно одряхлевшие — все это был город лачуг, фонтанирующий — вот ведь парадокс! — на гребне грандиозного богатства.

Такова была общая картина, на фоне которой единственным — и к тому же весьма значительным — исключением являлся отель «Хэнлон», построенный, принадлежавший и названный в честь того самого бурильщика, который привез в город свою прославленную установку. Большинство жителей городка смотрели на отель как на очередное красноречивое доказательство того, что все «дикие бурильщики» — сумасшедшие люди, степень безумия которых прямо пропорциональна их процветанию. Жители особо напирали на тот факт, что первый мощный выброс нефти подбросил Хэнлона ввысь аж на восемнадцать футов, и последующее падение с этой высоты оказалось пагубным не только для его тела, но, вне всякого сомнения, и для мозгов также.

Возможно, в чем-то они были правы; сам Майк Хэнлон порой соглашался с ними, особенно когда испытывал приступы головной боли. Но он всегда был отчаянным парнем, готовым нестись во весь опор куда глаза глядят и не замечая ничего вокруг. Так и свой недуг он старался не замечать, хотя от активных дел давно отошел. Смерть уже приглядела себе в жертву его ноги, и теперь медленно, но неумолимо ползла вверх. Но ему все равно хотелось находиться поближе к нефти, к своей нефти, той самой нефти, которой, как болтали все эти дурни чертовы, здесь просто быть не может. И жить ему хотелось отнюдь не в грязной, кишащей блохами коробке или доме, похожем на свинарник.

Вот Хэнлон и построил этот отель — просто ему так захотелось, ну а еще, наверное, потому, что понимал: всех денег ему при всем желании за оставшуюся жизнь не потратить.