- А вот сорока кирпичей ты не донесешь.

- Я-то? - спросил Игнат, не понявши.

- Ты-то.

И как-то это вышло неожиданно круто, что все вдруг засмеялись.

Иголкин прочно сидел на своем месте, точно всосавшись в землю, но показалось, что он подкатился к Игнату совсем близко и вровень с его широкими глазами засветил свои - узенькие, хитрые и смешливые.

- Сорок кирпичей?

- А то... Как вообще все люди носят... А я, например, и шестьдесят носил.

Игнат посмотрел смаху на красные тяжелые кладки кирпича и на легкое чуть-чуть синее небо над ними; потом скользнул глазами по лесам, по которым столько уж раз подымался он привычно... С детства его, слабого, все дразнили: не осилишь, не подымешь, не донесешь.

- А может, и донесу? - на задор задором ответил он Иголкину.

Иголкин фыркнул:

- Подтопчешься.

- Небось-небось.

- На все ноги.

- Небось, брат.

- На бутылку водки, может, поспорить?

- Зачем мне водка? Я не пью.

- Что ж ты все о себе? Ты о людях подумай: пить-то ведь я буду.

И заговорили кругом:

- Он жадный: на водку его не разоришь.

- Святые, они завсегда так: только бы им.

Посмотрел на всех Игнат, и потускнело в нем что-то.

Протянул Иголкину потную руку.

- Давай поспорим, что же.

- Только чтоб к ужину.

- К ужину.

На повисшую на худой спине Игната деревянную козулю Иголкин накладывал кирпичи не спеша, выбирая все цельные и считая вслух. Игнат молчал, все ниже сутуля спину. А когда положен был сороковой кирпич и Игнат тронулся с места, покачнувшись так тяжело, точно держали его за ноги, - Иголкин свистнул:

- Эге-ге, брат!

И всем стало ясно, и яснее всех самому Игнату, что он проспорил. Но что-то сверкнуло в нем хмельное, и, обернувшись к Иголкину, Игнат сказал: