«В городе» — означало «в других домах, где делает маникюр Марьяна». Марьяне стоило огромного актерского мастерства подавать сплетни в таком виде, чтобы обрабатываемая дама верила: она всегда только слушательница и никогда — героиня сплетен, рассказываемых Марьяной другим клиенткам.

— У Дьячко сдох кокер.

— Какое несчастье!

— Представьте, Софья Степановна, шесть месяцев носились с ним, словно с малым ребенком, подтирали лужи, делали прививки, вызывали на дом парикмахера, кормили с ложечки, а он, бедняжка, проник в туалет, измочалил там пачку «Доместоса», нанюхался и помер.

Уже три дня траур, Оксана Васильевна никого не хочет видеть. Славненький был спаниельчик! Так прыгал ко мне на колени, когда я приходила!

— Вот еще несчастье! По собаке убиваться! — презрительно фыркнула Софья. — Я этого совсем не понимаю. Животное, оно и есть животное.

— Конечно, Софья Степановна, ну что там собака! Подумаешь! — ловко переориентировалась Марьяна.

— И что, она небось и черный костюм заказала?

— Кто? — не поняла Марьяна.

— Дьячко. Чтобы соблюсти траур по безвременно погибшей собачке?

— Да нет вроде.

— А то она вполне могла. Такая вся утонченная. Я помню, Вика Подопригора купила своей дочке персидского котенка. И с ним тоже что-то случилось. Вою было! Бог ты мой!

— Жена известного банкира?

— Да. Третья. Ты ее не знаешь.

— Ах, Софья Степановна, жену я не знаю, зато я знаю, что ее мужа собираются убить! — выпалила на одном дыхании Марьяна. И замолчала. Она совершенно не планировала рассказывать клиентке вчерашнюю историю с Лорой, но язык, как это бывает, сделал непроизвольное движение и сболтнул лишнее. Теперь Марьяна сидела под требовательным и любопытствующим взглядом Софьи Степановны и лихорадочно соображала, что сказать. Софья Степановна ждала затаив дыхание.