Машинально я отметил про себя, что мой собеседник неплохо разбирается в тонкостях нашей работы. Мне был искренне симпатичен этот спокойный и умный человек, но последний “втык” от начальства был еще слишком свеж в памяти. Сколько уже раз я давал себе клятвы: “Сиди, не высовывайся, будь как все”, и каждый раз вылезал, получал зуботычину от преступников, подзатыльник от начальства и снова и снова клялся себе не высовываться. “Последний звонок” уже прозвенел, еще один раз - и меня выкинут из

милиции. Менять работу мне поздно, устраиваться сторожем “с дипломом” в какую-нибудь охранную фирму не хочется, а мешки с места на место перетаскивать...

      - Поймите меня правильно, отец Владимир... Непривычно как-то такого молодого мужчину “отцом” звать...

      - Что вам мешает звать меня Андреем Петровичем? В миру меня так зовут.

      - Андрей Петрович, я искренне сочувствую вам, - отведя взгляд в сторону, я взял со стола карандаш и принялся вертеть его в руках. - Как только я получу какую-нибудь информацию по этому делу, я непременно займусь им. Вы же видите, что это - “глухарь”, в нем нет ни одной зацепки. Я бы мог…

      Священник встал и направился к двери. У порога оглянулся:

      -Человек гибнет не тогда, когда умирает. Он гибнет, когда перестает бороться с самим собой. Тогда он перестает уважать себя. Один раз поднять себя на подвиг куда легче, чем каждый день, час за часом, в боли, гневе, усталости и беспросветности собирать себя для самого трудного подвига ­ борьбы с самим собой. Простите, что отнял у Вас время. Прощайте.

Двери за ним закрылись, и карандаш треснул в моих руках. Я с удивлением посмотрел на обломки, швырнул их в жестяную банку, заменявшую мне пепельницу, и, заложив руки за спину, подошел к окну. На улице отец Владимир садился за руль старенькой, видавшей виды “пятерки”. Я услышал, как за моей спиной скрипнула открывающаяся дверь, и непривычно спокойный голос начальника спросил: