Вопрос взаимоотношения «истинной веры» и «суеверия» в первые десятилетия XIX века был весьма актуален. Вспомним характеристику Германна из «Пиковой дамы»: «…имея мало истинной веры… имел множество предрассудков». Как известно, христианское духовенство осуждало веру в приметы, называя их орудиями демонов. И тем не менее бытовое суеверие прекрасно уживалось с «набожностью» (религиозностью). «Бабушка Щербатова была очень богомольна (здесь и далее курсив мой. — Е. Л.), но вместе с тем и очень суеверна и имела множество примет, которым верила»

Действительно, в сознании многих людей, современников вышеупомянутых персонажей, понятия «набожность» и «суеверность» (суеверие) тоже были неотделимы друг от друга. Так, П. А. Вяземский в письме к жене от 12 июля 1830 года называет суеверие «набожностью неверующих». С. Н. Глинка, вспоминая свою мать, отмечает: «Глубокая чувствительность удваивала земное бытие матери моей, а душевная ее набожность переносила мысль ее в мир духовный. Суеверие не волновало ее ума»

«Набожность до суеверности» была так распространена в среде русского дворянства, что в противовес ей неоспоримым достоинством в глазах современников выглядела «набожность без суеверия». Приведем ряд примеров:

«Императрица (Елизавета Петровна. — Е. Л.) была государыня слабая, набожная до суеверности и, следовательно, боязливая и малодушная, повелела моего отца отставить от службы из Сержантов порутчиком

«Она набожна без суеверия и наружных форм; она сострадательна и благотворительна без хвастовства, и, не вмешиваясь в политические толки, она с горячностью любит свое отечество!»

«Сам молодой человек мне нравится. Он набожен без суеверия, по влечению сердца, и это одно уже ставит его выше толпы нашего знатного юношества, которое полагает гордость своих лет и звания в том, чтобы не уважать ничего, что уважается другими»